Романтические и странные

Говорят, их строили пленные немцы. Говорят, что в то время не хватало материалов, и картонные стены, выбеленные мелом потолки с гипсовыми розетками и дощатые, крашеные знаменитой «красно-коричневой» эмалью полы – это все, что могла дать разоренная войной огромная страна. Наверное, это так. Наверное, это даже правда – правда ровно настолько, насколько верно все то, что навсегда осталось там, в давно ушедшем в прошлое послевоенном Союзе.

«И правда, несколько было, они отдельно работали» — прищурясь на граненый стакан с чаем в серебряном подстаканнике, говорит дед – «Но не все пленные были. В то время набирали такие бригады – на восстановление разрушений, принесенных войной, по радио объявляли об этом. На стройках этих тогда много демобилизованных работало, считалось почетным, да и работа была нужна людям. А сейчас… Эх»

Дед – Михаил Иванович, сосед приятеля, живет в этих кварталах с самой их постройки. Сначала был плотником, потом, после института, работал инженером. В Великую Отечественную служил рядовым бойцом в саперной роте. Дед знает здесь всех и каждого, подрабатывает сторожем в расположенном неподалеку детском саду и каждое лето ездит на среднюю Волгу, на рыбалку.

Эти двух и трехэтажные приземистые дома, быть может, вовсе неизвестны современным студентам – будущим архитекторам. Оштукатуренные простые стены, кое-где горельефы со знаменами, снопами ржи и пшеницы, серпами, молотами и прочими атрибутами советского времени. На некоторых горельефах выбит и год постройки – в основном это конец 40-х или начало 50-х. Однако, если мы откроем умный справочник и посмотрим на адреса, то узнаем, что, оказывается, скромные здания там не забыты. «Сталинский неоклассицизм» — назидательно говорит нам строка классификатора – она словно строгая учительница, внимательно взирающая на первоклашек из-под больших старинных очков в черепаховой оправе.

Дома эти разбросаны по бесчисленным улицам Петербурга. Ими застроены целые кварталы и микрорайоны, на них краской написаны номера, прибиты таблички с техническими, промышленными или типичными советскими названиями: Турбинная, Бумажная, Комсомольская… Там живут обычные люди, во дворах, как и всегда, восседают на детской площадке подростки, а может, на газоне, щурясь на солнечный свет, сидит полосатая кошка, наблюдая за своими разноцветными котятами. Между домами – пустыри, там навалены горы всякого, никому не нужного хлама, который в теплое время года беспрестанно поджигают. Пустыри – это тоже бывшие дома, снесенные или обрушившиеся, давно позабытые. А еще там бегают стаями бродячие собаки – для них это и дом, и кров, и место сбора и походов по своим, собачьим делам.

Эти дома стали одним из символов ленинградской, а потом петербургской субкультуры – они изображались на плакатах, зарисовках альтернативных художников, их показывали в фильмах. Один из характерных таких символов – круглое чердачное окно, накрест пересеченное переплетом. Угловатые жестяные крыши, окрашенные в красный цвет, печные трубы, торчащие в разные стороны телевизионные антенны – другие.

Здесь нет фонарных столбов – между домами протянуты провода, целые километры проводов, и на них подвешены фонари: бледные, холодного, как лед, неонового света фонари, в свете которых зимой снежинки блестят, а летом в темноте мелькают, беспрестанно и весело рвутся вниз капли мелкого теплого дождя.

В подворотне болтается на проводе грязная лампочка без плафона, и, когда дует сильный ветер, он раскачивает ее во все стороны, стремиться разбить, уничтожить тусклый, желтоватый свет. Тогда тоскливо звенит полуоборванная, ржавая металлическая гофра, висящая лохмотьями на проводе, и жалобно дребезжит согнутый лет двадцать назад ударом какого-нибудь лихого школьника отражатель.

А когда-то тусклый, унылый свет этот был единственным, что светил прохожим и жителям дома жадными, черными зимними вечерами. Он вел их через засыпанный тяжелым, мокрым снегом двор к обшарпанной деревянной двери парадного, и когда кто-нибудь заходил туда, пружина на двери отщелкивалась, дверь хлопала резко, со скрипом, и с козырька летели мелкие льдинки и снег. Потом на первом этаже зажигалось окно с закопченным стеклом, и через приоткрытую маленькую форточку слышались звуки радио и шипящего на сковородке масла.

Первого сентября отсюда выходили пионеры в белоснежных рубашках и красных галстуках, девчонки в коричневых платьях и белых передниках, с гвоздиками и гладиолусами, и их родители. Во дворе – детская площадка, на которой пара лесенок, качели да врытые в землю старые автомобильные шины – вот и вся забава.

Ветер ровно, сильно дует через длинный двор наружу, летний тяжелый ливень ловко, громко барабанит по окнам и карнизам, летят вниз с крыш быстрые ручейки, разбиваясь о мокрый асфальт юркими подвижными брызгами.

Железная дверь парадного напичкана домофонами, камерами видеонаблюдения и визуального контроля, а на окна поставлены решетки с прутьями толщиной в палец. Стоят, прижавшись, несколько автомобилей – дождь яростно лупит по их крышам, стремясь прорваться внутрь, но машины стойко охраняют от воды свои велюровые сиденья, блестящие приборные доски и жидкокристаллические телевизоры.

Дома насыщены кабелями Интернета и увешаны спутниковыми антеннами, в каждом окне – блестящее тройное стекло в глянцевой металлопластиковой раме, и даже одна из старушек под козырьком активно выговаривает что-то своей внучке по мобильному телефону с большим цветным экраном.

Под узкой кирпичной, обмазанной штукатуркой аркой стоят двое – парень в черной кожаной куртке и брюках и девушка в синем потертом джинсовом костюме. Парень прижимает к себе девушку, стремясь защитить от воды, льющейся с неба, но дождь беспощадно заливает обоих, а с карниза арки срываются вниз целые водопады. Девушка держит на руках под курткой смешного, испуганного и мокрого рыжего котенка: при порывах ветра он прячет мордочку внутрь куртки, а потом вновь высовывается наружу.

Когда ливень стихает, они выходят из-под арки и бредут куда-то, держась за руки. Котенок сидит на плече у девушки, отчаянно вцепившись когтями в ткань куртки. Старушка наконец прячет телефон в сумочку и выбирается во двор, а из парадного появляется еще одна, ведущая на поводке маленькую, беспрестанно лающую собачку.

Антон Владимиров

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *